Владимир Милов
14.04.2010, 66 (2584)
Десятки тысяч поляков, вышедших на улицы Варшавы попрощаться со своим президентом, — зрелище, которое дорогого стоит. В последнее время Лех Качиньский, мягко говоря, не был популярным политиком. Его рейтинг упал до рекордно низких величин. Противоречивого отношения к его фигуре не скрывали даже пришедшие на церемонию прощания.
И тем не менее огромное количество людей вышли на улицы, пришли в церкви выразить почтение и скорбь — вне зависимости от политических разногласий с покойным президентом. Пришли добровольно. Никто их никуда не гнал.
Я смотрел на это зрелище и пытался вспомнить: когда на улицы России одновременно выходило столько людей, чтобы отдать дань памяти великим гражданам нашей страны или просто россиянам, погибшим при трагических обстоятельствах? Когда мы наблюдали такое гражданское единение? Несколько тысяч человек на церемониях прощания с Ельциным, Солженицыным, Гайдаром (на фоне дикой каннибальской вакханалии в интернете). Три тысячи участников митинга у Соловецкого камня в память о жертвах терактов 29 марта в Москве. Тысячи — не десятки тысяч. Москва по населению в 5 раз крупнее Варшавы. Россия почти в 4 раза крупнее Польши.
Поляков, без сомнения, есть за что уважать. Они давно уже доказали, что состоялись как гражданская нация. Последние лет 30 именно они взяли на себя роль путевого компаса для всех народов бывшего коммунистического блока. В 1980-е стали несомненными лидерами антикоммунистического сопротивления, символом которого до сих пор остается гданьская «Солидарность». В 1989-м — модель мирного перехода от коммунизма к демократии. В 1990-м реформы Бальцеровича задали тон рыночным преобразованиям социалистических экономик. Потом поляки, по сути, возглавили движение Восточной Европы по пути евроинтеграции, служили образцом демократической передачи власти через свободные выборы. Во многих из этих процессов Лех Качиньский, несмотря на всю свою противоречивость, сыграл заметную личную роль.
Воздав ему дань уважения, поляки подали нам пример человеческого и национального достоинства, гражданской солидарности, подлинного патриотизма. Какого-то совсем другого патриотизма, непривычного для России. Не когда поклоняются своему лидеру, как послушное стадо, а потом по-тихому сносят его статуи и изымают рухнамы из школьных библиотек, заменяя их бессмертными творениями очередного вождя. А когда лидера и не любят, и ругают, но в глубине души точно знают, за что ему благодарны. И не думают ни секунды, выйти ли на улицу, когда нужно будет продемонстрировать свою благодарность.
Общаясь со знакомыми поляками и просматривая их комментарии к случившемуся, четко видишь, насколько ощущение гражданского единства придало им силы пережить трагедию, преодолеть трудности, думать о будущем. Солидарность дает веру в будущее. Равнодушие и цинизм — никогда.
Profile
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=91.7)
j_mihalych- Юргис (пути интернета неисповедимы)
- Фотографии Вильнюса
Comments
«Время бежало, и 1940 год подошел к концу. В ночь с 31 декабря 1940 года на 1 января 1941 года в нашей камере состоялась "встреча Нового года". В Лукишках этот день ничем не отличался от всех остальных: в канун Нового года мы получили обычный "кофе" утром и обычный "суп" в полдень и вечером; сигнал отбоя раздался в свое время; как всегда, мы застелили тюфяки.
Через несколько дней после Нового года открылась дверь нашей камеры:
-Кто на "Б"?
- С вещами! -- сказал охранник, когда я назвал имя, отчество и фамилию.
В общей камере, где было шестнадцать коек и около шестидесяти человек, я встретил еще одного еврея. Он не был ни бундовцем, ни сионистом, он вообще не был политическим. Как этот опытный варшавский вор, мастер своего дела, попал в тюрьму, даже не успев ничего украсть в Вильнюсе? И как попал он в камеру политических, где сидели общественные деятели, высшие офицеры армии, судьи, профессора, полицейские чины, бывший заместитель министра? Большая камера, в которой оказались знакомый 78-летний полковник и мой старый друг майор, гудела как улей. Весь день без перерыва шли беседы.
Вечером 31 марта 1941 года у наших «телеграфистов» прибавилось работы. Телеграммы шли сверху вниз, вдоль и поперек. Они состояли всего из двух слов: имя заключенного и срок заключения. В большинстве случаев повторялись слова "восемь лет", "пять лет", очень редко - "три года".
-- Когда прошли судебные процессы? -- запросили мы центр через водопроводную трубу.
-- Не было процессов, это приговор, -- последовал ответ.
Заключенные по очереди подходили к столику; остальные стояли поодаль и видели, как каждый заключенный получает небольшую бумажку, на которой расписывается.
Подошла моя очередь.
- Имя, фамилия? - спросил человек, сидевший ближе к середине столика.
Я назвался.
Человек, сидевший у края столика, быстро, словно пересчитывая денежные купюры, перелистал толстую пачку, нашел нужную бумажку и передал своему товарищу. Тот зачитал мне текст, навсегда врезавшийся в память:
"Особое совещание при Народном Комиссариате внутренних дел постановило, что Менахем Вольфович Бегин является социально-опасным элементом, и приговорило его к заключению в исправительно-трудовом лагере сроком на восемь лет".
Ни один в нашей камере не получил "обидный" детский срок - три года. Вора приговорили к пяти годам. Телеграф стучал беспрерывно. Восемь лет, пять лет, восемь... По слухам выходило, что мы поедем в Котлас на "перевоспитание" на пять, на восемь лет».